«То действительно новое, что пленяет нас в символизме, есть попытка осветить глубочайшие противоречия современной культуры цветными лучами многообразных культур; мы ныне как бы переживаем все прошлое: Индия, Персия, Египет, как и Греция, как и средневековье, — оживают, проносятся мимо нас, как проносятся мимо нас эпохи, нам более близкие. Говорят, что в важные часы жизни пред духовным взором человека пролетает вся его жизнь; ныне пред нами пролетает вся жизнь человечества; заключаем отсюда, что для всего человечества пробил важный час его жизни. Мы действительно осязаем что-то новое; но осязаем его в старом; в подавляющем обилии старого — новизна так называемого символизма» [2, с. 26]. Данная статья продолжает серию публикаций, посвященных творчеству русского кинорежиссера А. Тарковского. Проблематика первой статьи ограничивалась постановкой вопроса о рождении в отечественной кинорежиссуре не просто художника- новатора, но и его как мыслителя и философа. В советском и русском кино подобный феномен назвать трудно: например, известный кинотеоретик и эстетик М. Ямпольский считает возможным назвать лишь одного кинорежиссера, примыкающего к философскому цеху, — К. Муратову. Этим же вопросом Жиль Делез, но применительно к мировому кино в целом. Что касается Тарковского, то в отечественном кино он безусловно * Хренов Николай Андреевич — д-р филос. наук, канд. искусствоведения, nihrenov@ mail.ru, Государственный институт искусствознания Министерства культуры РФ; Русская христианская гуманитарная академия им. Ф. М. Достоевского. Khrenov Nikolai A. — Dr. Philos. of Sciences, Candidate of Sciences. art criticism, nihrenov@ mail.ru, State Institute of Art Studies of the Ministry of Culture of the Russian Federation; Russian Christian Humanitarian Academy named after F. M. Dostoevsky. ** Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 24–28– 01588, https://rscf.ru/project/24–28–01588/; Русская христианская гуманитарная академия им. Ф. М. Достоевского. 159 первый и главный философ. Как утверждалось в нашей первой статье о режиссере, в его раннем (да и зрелом) творчестве можно фиксировать стихию личного опыта как обязательной предпосылки философского мышления. В данной статье анализируется следующая фаза творческой биографии Тарковского, когда режиссер пытается соотнести свой личный опыт и вытекающие из него идеи с уже существующими в ХХ в. в разных культурах философскими системами, не только западными, но и восточными. В современной западной философии режиссер близок к экзистенциализму. Но в последних фильмах заметен его нарастающий интерес к восточным философским и этическим системам, близкий к вынесенному в эпиграф к данной статье суждению А. Белого. В данной статье поставлен вопрос и о возвращении режиссера к искусственно прерванной отечественной философской традиции, возникшей в культуре Серебряного века. Речь идет не только о поисках в искусстве этого времени разных стилевых форм, но и о возникающих или возрождаемых философских идеях: эта проблематика будет рассмотрена подробней в последующих публикациях.

В «Критике практического разума» эту трансформацию Кант описывает как переход от страдания к чувству уважения к моральному закону и далее к чувству самоудовлетворенности, которое образует среднее звено между чувством и объективным основанием воли. «Критика чистого разума» сталкивает нас с проблемой реальности внешнего мира, и решением этой проблемы для Канта является анализ формы пространства как свидетельства действия вещей в себе.

Причем чувства выступают здесь не просто оттисками этого внешнего воздействия, но и необходимой формой разворота от внешнего действия к действию, которое исходит уже не от вещей, а от самого рассудка. Тем самым чувства выступают необходимым условием синтеза как соединения внешнего действия с действием рассудка, результатом чего и является система знания.

This article continues a series of publications devoted to the work of Russian film director A. Tarkovsky. The problems of the first article were limited to raising the question of the birth of not just an innovative artist in Russian filmmaking, but also him as a thinker and philosopher. It is difficult to name such a phenomenon in Soviet and Russian cinema: for example, the famous film theorist and aesthetician M. Yampolsky considers it possible to name only one film director adjacent to the philosophical workshop, K. Muratov. Gilles Deleuze has the same question, but in relation to world cinema as a whole. As for Tarkovsky, he is certainly the first and main philosopher in Russian cinema. As stated in our first article about the director, in his early (and mature) work, one can fix the element of personal experience as an obligatory prerequisite for philosophical thinking. This article analyzes the next phase of Tarkovsky’s creative biography, when the director tries to correlate his personal experience and the ideas arising from it with philosophical systems already existing in the twentieth century in different cultures, not only Western, but also eastern. In modern Western philosophy, the director is close to existentialism. But in recent films, his growing interest in Eastern philosophical and ethical systems is noticeable, close to the judgment of A. Bely made in the epigraph to this article. This article also raises the question of the director’s return to the artificially interrupted Russian philosophical tradition that arose in the culture of the Silver Age. It is not only about the search for different stylistic forms in the art of this time, but also about emerging or revived philosophical ideas: this issue will be considered in more detail in subsequent publications.

In the Critique of Practical Reason, Kant describes this transformation as a transition from suffering to a sense of respect for the moral law and further to a sense of self-satisfaction, which forms a middle link between feeling and the objective basis of the will. The “Critique of pure reason” confronts us with the problem of the reality of the external world, and the solution to this problem for Kant is the analysis of the shape of space as evidence of the action of things in themselves.

Moreover, feelings here act not just as impressions of this external influence, but also as a necessary form of reversal from external action to action, which no longer comes from things, but from the mind itself. Thus, feelings act as a necessary condition for synthesis as a combination of external action with the action of the mind, the result of which is a system of knowledge.